Психиатр из Уфы рассказал, как спасал жертв терактов в Беслане

Все помнят трагические события начала нулевых, которые потрясли мир. Захват чеченскими террористами заложников Театрального центра на Дубровке во время мюзикла «Норд-Ост», теракт в школе в Беслане, Грузино-осетинский конфликт. Корреспонденту UFA1.RU довелось пообщаться с непосредственным участником этих событий, уфимским врачом-психиатром Глебом Певцовым. Сегодня, 1 сентября, в годовщину бесланской трагедии, мы публикуем с ним интервью. Опийная чума в Уфе в 90-е годы — Вспомните, Глеб Владимирович, ту отправную точку, с которой начался ваш путь в профессию! — Начало — это 1974–1976 годы, когда папа был единственным анестезиологом, а мама — единственным гинекологом в Бураевской районной больнице. Моим воспитанием занимались медсестры, нянечки, санитарки: родители круглосуточно пахали на операциях и на приеме. В 1995 году я окончил Башкирский государственный медицинский институт и, как моя бабушка, всю свою жизнь проработавшая старшей медсестрой республиканской психиатрической больницы, решил стать врачом-психиатром. Начал работать в психиатрическом отделении медбратом, еще будучи студентом. Записался в психиатрический кружок при кафедре БГМУ. Стал собирать материал на кандидатскую диссертацию по опийной наркомании рано, еще в клинической ординатуре. В 90-е годы в Уфе опийная наркомания просто свирепствовала, унося жизни молодых людей. Была очень высокая смертность от передозировки. Меня как врача интересовал вопрос, почему наркоманы молодого возраста погибают также и при абстиненции (во время отказа от наркотиков). Обычно происходила интоксикация организма и остановка дыхания — точно так же, как от передозировки кустарно произведенной «черняшки», а позже героина. Работая врачом-психиатром на скорой помощи на полставки, я брал себе все вызовы «наркоман, абстиненция», оказывал помощь. По вызову «наркоман, передозировка» выезжала реанимационная машина, где работали высококлассные врачи. Второй этап изучения этой темы начался в 1999 году, когда меня назначили заведующим 9-м отделением в республиканской психиатрической больнице. Тогда она еще находилась на улице Владивостокской. На столе в приемном покое лежал листок, на котором было написано: «Все наркозависимые поступают в отделение № 9 к Глебу Владимировичу Певцову». Тогда я максимально проводил не только лечение, но и обследование молодых опийных наркоманов. В то время использовались такие опиаты, как мак и героин. Помимо стандартных исследований, я проводил и много дополнительных назначений. Но не буду утомлять читателей медицинскими терминами. Как правило, в те времена путь молодого опийного наркомана завершался на секционном столе морга Бюро судебной медицины. И там вместе с заведующим Бюро Николаем Васильевичем Черновым, который мне и утвердил тему кандидатской диссертации, мы изучали изменения, которые произошли в организмах молодых людей, употреблявших опийные наркотики, после их смерти. К 1999 году я набрал огромное количество материала. В то время в Уфе не было диссертационного совета. Защищаться можно было либо в Челябинске, либо в Москве. Я поехал в Москву и показал материал академику Татьяне Борисовне Дмитриевой. Она мне сказала: — Глеб, это бомба! Но здесь не хватает психиатрии. Поезжай обратно в Уфу и набери психический статус, опиши пару интоксикационных психозов. Тогда можно будет защищаться у нас в Центре Сербского. Материал актуален и необходим для врачей других специальностей. Я, конечно, очень расстроенный, вернулся в Уфу, подумав, что моя наука никому не нужна. Поражение наркотиками сходно с поражением боевыми отравляющими веществами Но одновременно со сбором материала для кандидатской у меня выходили научные статьи в различных медицинских изданиях, совместно с профессорами Каюмовым, Юлдашевым, Черновым. И однажды в 2000 году раздается звонок из Государственного института усовершенствования врачей Министерства обороны Российской Федерации. Мне говорят: — Вы нам интересны, потому что те поражения внутренних органов, которые вы описываете у опийных наркоманов, сходны с поражениями боевыми отравляющими газами во время военных действий. Поэтому мы приглашаем вас к себе в институт на работу. Хотите — военную форму надевайте. Хотите — служите вольнонаемным... Так я снова оказался в Москве и в течение года защитил кандидатскую диссертацию у главного военного психиатра России, профессора Сергея Викторовича Литвинцева. Моим научным руководителем был главный терапевт министерства обороны и военно-морского флота Лев Александрович Новоженов. Весь состав министерства тех лет — это молодые врачи, участвовавшие лейтенантами медицинской службы в военных действиях в Афганистане. Там всё было по-военному четко: ставилась задача, и попробуй не выполнить вовремя! Зарплата преподавателя, ассистента кафедры психиатрии даже такого высокого вуза в те времена заставляла меня подрабатывать на полставки на скорой помощи в Москве — вначале выездным, позже старшим врачом-психиатром смены. Отдел неотложной психиатрической помощи при МЧС — Ну а всё же, как вы оказались на Дубровке, в Якутии, в Беслане, на грузино-осетинской войне? — В 2000 году Зураб Ильич Кекелидзе, который сегодня является главным психиатром России, в свой отдел неотложной психиатрической помощи при чрезвычайных ситуациях искал заведующего подразделением выездной бригады при ЧС. До этого он и Юрий Анатольевич Александровский оказывали психолого-психиатрическую помощь во время взрыва на Чернобыльской АЭС, землетрясения в Спитаке, теракта в Буденновске, в Краснознаменском. Зураб Ильич искал руководителем бригады уже остепененного врача и с опытом работы в психиатрии на внегоспитальном этапе. Карта легла так, что у меня уже были и кандидатская степень, и пятилетний опыт работы на скорой помощи в качестве врача-психиатра. Академик Татьяна Борисовна Дмитриева предложила мне работать в Государственном научном центре внесудебной психиатрии имени Сербского, сразу на должности старшего научного сотрудника. Я прошел по конкурсу и возглавил подразделение выездной бригады психиатрической помощи при чрезвычайных ситуациях. У Центра Сербского была «Газель», машина скорой помощи, были ставки, помещение, которое требовало ремонта. И в течение года я бегал по кабинетам горздрава Москвы и по кабинетам Минздрава, доказывая необходимость создания такой службы. Но мне говорили: — Давайте потом. Это сейчас не актуально... «Норд-Ост». Главное — предотвратить бунт! Но в 2002 году случился захват заложников на мюзикле «Норд-Ост» на Дубровке в Москве. И моя машина психиатрической помощи оказалась там самой первой. Это те врачи, которые трое суток находились в здании техникума, в спортзале, на улице Мельникова и оказывали психолого-психиатрическую помощь родственникам заложников — матерям, детям, сестрам, братьям. Нас собрало руководство Москвы совместно с мэром Лужковым. Там, в спортзале, мы расставили раскладушки, телевизоры, столы. Там я познакомился впервые с Юлией Сергеевной Шойгу, дочерью Сергея Кужугетовича, которая тогда возглавляла Центр медико-психологической помощи МЧС. Основная задача, поставленная перед нами руководством Москвы, — не допустить родственников заложников на Красную площадь с транспарантами, требующими вывести российские войска из Чечни, чего, собственно, и добивались тогда террористы. Очень помогли в переговорах такие люди, ныне покойные, как политик Борис Немцов и певец Иосиф Кобзон, а также замечательный доктор Леонид Рошаль, с кем мне предстояло познакомиться уже в Беслане. Естественно, что людям мы ничего не кололи, никакого аминазина или транквилизаторов. Старались воздействовать беседами, разговорами. Помогала нам тогда и Елена Васильевна Малышева. Она попросила у меня «скоропомощную» куртку и в ней сутки принимала родственников, которые, узнав ее, шли к ней больше, чем к нам и рассказывали о своей беде. В толпе находилось большое количество провокаторов, которых специально запустили для организации беспорядков. Они представлялись родственниками заложников и подстрекали на бунт — выйти к молодому тогда еще президенту Владимиру Владимировичу Путину с требованием вывести войска из Чечни. Кстати, учительница Школьникова вышла в те дни из здания, захваченного заложниками, с требованием вывести войска и таким образом освободить заложников. Типичный пример стокгольмского синдрома. Наша задача как психиатров заключалась в том, чтобы уравновесить обстановку. Внезапно спецслужбы пошли на штурм, в ходе которого погибло много людей. Потом в здание запустили газ. Я по рации услышал, как кто-то из врачей скорой сказал: — Везу ребенка. Остановка дыхания вследствие какого-то неизвестного газа... Нас, врачей, не допускали в ДК до тех пор, пока не зашли туда минеры и не разминировали зал. Возникла опасность обрушения здания. Это была моя первая чрезвычайная ситуация, в которой я непосредственно участвовал: оказывал помощь при опознании тел погибших. Затем мы выезжали на дом к родственникам тех, кто потерял на Дубровке своих родных, и помогали им. И в горздраве Москвы мое подразделение внезапно стало актуальным. После Дубровки были подписаны все соответствующие приказы и выделено дополнительное финансирование. Вход только с разрешения шамана! — Как же всё это страшно! Родители и учителя с детьми просто пошли посмотреть спектакль. И многие не вернулись домой... Как вообще люди в разных регионах России реагируют на чрезвычайные ситуации? — По-разному... Это зависит от ментальности народа. К примеру, в 2003 году случился страшный пожар в сельской школе в Республике Саха (Якутии). Заживо сгорело 19 учеников с 3-го по 10-й класс. Якутия — особая страна с особым менталитетом. Там проживают в основном язычники, которыми управляют шаманы. Прежде чем допустить нас в сельское поселение, глава администрации Вилюйского улуса отправил нас к местному шаману — просить разрешения на вход в деревню. Шаман попросил меня измерить давление своей жене, я порекомендовал ей бросить курить. И тогда шаман принял вердикт: — Хороший доктор! Пускай идут по дворам! Мы оказывали психологическую и психиатрическую помощь родителям сгоревших детей. Работали не только как психиатры, но и как терапевты, кардиологи. Также присутствовали на опознании сгоревших тел, чтобы оказать помощь в случае истерического расстройства. Но таких расстройств среди якутов почти не было. Они верят в загробную жизнь и считали, что их дети просто перешли в иное измерение. Они клали в гроб игрушки, одежду, обувь, новые ботиночки, чтобы детям в той, другой жизни было во что одеться... Именно тогда со слов Светланы Вячеславовны Шпорт, директора Научно-исследовательского института психиатрии, и Зураба Ильича Кекелидзе и родилось новое направление — ритуальная психиатрия. Почему ритуальная? Потому что у якутов мы увидели целый ритуал проводов усопших, который позволял родственникам погибших не впадать в психозы и депрессии. Впервые этот термин озвучила академик Татьяна Борисовна Дмитриева на международной конференции по психиатрии. Она сказала, что сотрудники Центра имени Сербского начали оказывать услуги по ритуальной психиатрии. Беслан Наступил еще один страшный год — 2004-й. Тогда конфронтация между Чечней и Россией была на пике. И теракты следовали один за другим. В конце августа произошло сразу три теракта подряд. Сначала шахидки-террористки взорвали два самолета: Москва — Сочи и Москва — Волгоград. Мы оказывали помощь родственникам погибших в аэропорту Домодедово и на станции Узловая, куда упал Ту-134. Потом произошел взрыв на станции метро «Рижская» в Москве. Погибло девять человек. И там наша служба была тоже очень востребована. 1 сентября мы не успели даже принять душ, как нас снова вызвали в Центр Сербского по мобильным телефонам. И уже в ночь с 1-го на 2-е мы были в городе Беслане, где террористы захватили в заложники детей-школьников. Беслан мне тяжело вспоминать. Я запомнил всё как-то отрывочно, потому что такое количество детских трупов и обожженных детей я видел впервые в жизни. Трое суток террористы удерживали учащихся в школе без воды и еды. Родственники находились в это время во Дворце культуры. Группа «Альфа» отрабатывала штурм школы. Вдруг произошел внезапный взрыв. Начался пожар. И тогда уже бойцы спецназа ворвались внутрь школы. Из разбитых взрывом окон дети посыпались, как горох. Они побежали в нашу сторону. Вместе с ними бежали родители. Мы хватали детей на руки, помещали их в машины, в такси, в любое авто и отправляли в Центральную районную больницу Беслана для оказания хирургической и прочей помощи. Мне запомнились особенно ярко два момента. Женщина с семилетним ребенком на руках бежала ко мне навстречу. А я бежал к школе. Я видел, что она вся в крови, а ребенок весь черный от копоти и гари. Я схватил ребенка на руки, выбежал со двора школы на улицу, тут же подъехала какая-то машина. Мы сели на заднее сиденье. Я очень испугался: мне показалось, что ребенок не дышит. Я начал делать ему искусственное дыхание. Мальчик, которого звали Аланом, слава богу, задышал и открыл глаза. Женщина, мать Алана, сев на переднее сиденье, показывала водителю окольную дорогу, так как главную улицу обстреливали из пулемета бандиты с водонапорной башни. Благодаря этой женщине мы доехали до ЦРБ, не попав под обстрел. И только когда мы остановились около больницы, я увидел, что у матери сзади практически отсутствовала черепная коробка. Всю дорогу она находилась в состоянии аффекта. И только тогда потеряла сознание, когда я занес ребенка в приемный покой... Дождь смывает все следы... И вот после того, как все заложники были эвакуированы, а все бандиты, кроме одного, пойманы, пошел проливной дождь. Мы все сидели в машине МЧС и смотрели, как дождь смывает грязь и кровь... А на следующее утро Зураб Ильич отдал приказ собрать группу психологов центра и ехать в морг для предотвращения бунта местного населения. Можете себе представить? 3 сентября. Владикавказ. Жара. Улица Гагарина. Центральный морг. Бюро судебно-медицинской экспертизы. Толпа местного населения. Чрезвычайно возбужденные женщины и мужчины с оружием под куртками. Кавказцы, конечно, не якуты по своему менталитету. Толпа раскачивает ворота морга, для того чтобы пробиться к своим мертвым сыновьям и дочерям. Количество людей — около 500. Погибших, по официальным данным, 394 человека. Что делать? Я попросил главу администрации Владикавказа привезти питьевую воду в бутылочках по 0,3 литра. Воду привезли. Поставили туалеты. По громкой связи, через машину ДПС, я объявил, что на опознание тел будут запускать по пять человек родственников при предъявлении паспорта. Опознание будет производиться вместе с прокурором, психологом или психиатром и судебно-медицинским экспертом. Таким образом нам удалось создать более или менее порядочную очередь, когда люди стали записывать по номерам, кто за кем заходит. Жара усиливалась. Женщины падали в обморок, рвали на себе волосы, вырывали глаза... Это было просто взрывоопасно по сравнению с ситуацией в Якутии, где жители верили в загробную жизнь и вели себя более или менее спокойно. А здесь — Кавказ! Прямо в машине скорой помощи мы открывали бутылочки с водой и добавляли туда так называемую «настойку Сербского», состоящую из капель валокордина, валерианы, пустырника и пиона уклоняющегося. Невозможно было даже представить, чтобы к этим перевозбужденным людям подошел бы врач в форме МЧС и предложил бы психиатрическую помощь. Поэтому мы отправили в толпу молодых психологов, только что окончивших Академию МЧС. Они просто предлагали людям попить воды. И люди пили эту воду. Не знаю, что помогло, но к ночи 4 сентября опознание тел закончилось. Был еще один сложный момент. Врачи судмедэкспертизы, которые проводили вскрытие, подошли ко мне и сказали: — Глеб, на площади еще очень много родственников погибших. Они вооружены и хотят отомстить за своих детей. А сейчас подъехал рефрижератор, в котором привезли трупы террористов. Сделайте что-нибудь! Мы вышли к людям и всеми возможными способами нивелировали этот момент. Потом было захоронение и панихида. Но об этом уже много писали и рассказывали. Не стану повторятся. «Захват» самолета ФСБ Был в те дни еще один такой момент в моей психиатрической практике, который я запомнил навсегда. Когда всё закончилось в Беслане, Зураб Кекелидзе дает мне список и говорит: — Глеб, ты по этому списку берешь 12 человек. Это дети-заложники, получившие тяжелейшую психическую травму. И первым же бортом, который идет на Москву, ты доставляешь этих детей в столицу. Приказ понял? — Понял. Нам дали микроавтобус ЛУАЗ. На нём приезжаем в аэропорт, прямо на взлетное поле. Смотрю, на аэродроме Владикавказа стоят два больших самолета. Я, взяв с собой удостоверение старшего научного сотрудника Центра имени Сербского, поднимаюсь на вышку, показываю корочку диспетчеру и говорю: — Мне дан приказ первым же бортом отправить детей-заложников в Москву. Значит, борт, который сейчас вылетает на Москву, наш! Диспетчер отвечает, что на Москву в течение часа улетает только борт № 14345, но… Начальник не успевает досказать, его одергивают за руку — и другой человек, выше званием, говорит: — Загружайте детей, доктор, скоро мы вас отправим из этого ада! Нас подвезли к самолету. Внутри находились цивильные дядечки в костюмах, при галстуках. Я завожу своих детей, рассаживаю их. Звоню Зурабу и сообщаю, что минут через 40 мы вылетаем. В это время ко мне подходит сотрудник ФСБ и сообщает, что это самолет ФСБ и на нём полетят в Москву эксперты-взрывники. И все только ждут приезда Бортникова. — Вы, конечно, молодец, — говорит он. — Вы завели в самолет 12 заложников, даже не проверив их на наличие взрывчатых веществ!!! — с улыбкой проговорил он и пожал мне руку, мол, шутник вы, доктор. Я тут же громко кричу: — Ребятишки! Сейчас выходим все на взлетное поле — собирать ромашки, пить воду и перекусывать перед взлетом. И вывожу их всех из самолета. В это время минеры с собаками проверяют их вещи. Подходит командир корабля и говорит мне: — Глеб Владимирович, вы полетите на другом самолете — МЧС Ил-76 «Скальпель», он сейчас совершает посадку. Мы сразу перевезли детей в другой самолет, где находились пострадавшие с тяжелыми ожогами и на аппарате с искусственной вентиляцией легких. И вместе со всеми генералами, хирургами военного госпиталя Бурденко, оказывавшими первую помощь участникам освобождения заложников в Беслане, мы вылетели в Москву. Долетели благополучно. Нас встретили, разместили, начали оказывать помощь. Затем еще в течение двух лет мы помогали пострадавшим при теракте в Беслане. Вылетали туда, проводили психотерапевтические приемы. Слава богу, и Алан жив. Ему, наверное, уже около 20 лет. Надеюсь его найти, встретиться. А тогда я привез и подарил ему игрушку — детскую машинку скорой помощи. За бесланскую операцию меня наградили ведомственной наградой, медалью «Участнику ликвидации последствий ЧС». До сих пор не понимаю, почему нельзя было предотвратить это страшное событие, когда погибло около 400 детей? Стафилококк, который расплавил позвонки — А что привело вас к инвалидной коляске? И к необходимости ходить с тростью, как доктор Хаус? — Это военный конфликт между Грузией и Осетией, в котором мне тоже пришлось участвовать. В августе 2008 года Грузия во главе с Саакашвили произвела военное нападение на Осетию. Наша группа была направлена на место военного конфликта в полном составе для оказания помощи эвакуированным из города Цхенвала. Мы работали в лагерях беженцев. В первый день я находился в лагере, где были женщины, старики, дети. А затем меня направили в другой лагерь. Расскажу, что такое лагерь беженцев, чтобы вы представили. Это поле, огороженное колючей проволокой, на котором стоят военные палатки. На завтрак, обед и ужин беженцы созываются ударом молотка по рельсе. Это сточные воды, грязь, окровавленные бинты. Полное отсутствие всяких эпидемиологических норм. Моими подшефными были психически больные люди, эвакуированные из психиатрической больницы и тубдиспансера города Цхенвала. Эти пациенты жили в своем обособленном мире, их не волновали разрывы бомб и снарядов. Но они — люди, нуждающиеся в помощи. Меня же подкосила не мина, не снаряд, а банальная стафилококковая инфекция, занесенная там в организм. Стафилококк осел на грудном отделе позвоночника и расплавил его. И однажды, через полтора года, при падении мой позвоночник рассыпался и дал мне травматическую болезнь спинного мозга с двумя операциями и последующей инвалидной коляской и инвалидностью первой группы. За Цхенвал я получил Почетную грамоту за подписью Голиковой. Грамоту я порвал и выкинул, потому что мне было страшно и больно жить в такой стране, где человеку, оказывающему помощь другим в чрезвычайных ситуациях, дают какую-то бумажку. А потом говорят: — В ваших услугах, Глеб Владимирович, мы больше не нуждаемся! Ну, еще и орденом меня наградили — «За заслуги перед Отечеством», второй степени. На этом моя эпопея, когда я мог помогать другим людям в чрезвычайных ситуациях, окончилась. 12 августа я вернулся из Цхенвала, а 19-го мои родители погибли на Минском шоссе в лобовом столкновении во время ДТП. К этому времени у меня уже начали отказывать ноги. Ушел на долгий-долгий больничный, после которого была оформлена инвалидность первой группы. Контингент с Успенско-Рублевского шоссе и реабилитация — А как повернулась к вам жизнь потом? — Меня прооперировали в уфимской 21-й больнице в октябре 2010 года, поставили на позвоночник швейцарский аппарат, благодаря которому я сейчас хожу, пусть и с палочкой. Металлоконструкция во мне весит 1 килограмм двести граммов. И она со мною на всю жизнь. Спасибо уфимским нейрохирургам, которые оперировали меня в пять рук в течение девяти часов и поставили на ноги. Спасибо брату, который в то время занимал пост федерального значения в Госдуме, за оказание финансовой помощи на приобретение аппарата. Я благодарен и Юлии Сергеевне Шойгу, она меня поняла и услышала по телефону с первого раза. Недостающие средства на металлоконструкцию были перечислены в 21-ю больницу на следующий день после нашего телефонного разговора. Металлоконструкция, позволяющая мне ходить, работать, вести активную жизнь, стоит как небольшой японский «паркетник». Я благодарен профессору Никитину, который диагностировал мое заболевание. Спасибо за помощь однокурсникам Тимуру Рахматуллину, Арсену Гарипову, Эрику Рахматуллину. Потом были шесть достаточно благополучных и спокойных лет работы главным врачом в небольшой психиатрической клинике на Успенско-Рублевском шоссе. Контингент, в основном, чиновники, полицейские, прокуроры, но больше их дети, зависимые от наркотиков. Хорошая зарплата. Люди, с которыми можно поговорить. Бывало, приходили жены олигархов с Рублевки, с Николиной горы, с накачанной силиконовой грудью и наколотыми губами. Они давали мне пять тысяч и просили просто поговорить с ними, выслушать. — Вы представляете, Глеб Владимирович, — говорили, — я живу как птица в золотой клетке. И поговорить-то не с кем. Только садовник да водитель. А когда я мужу надоедаю, он отправляет меня на шопинг в Италию. Четыре года назад я вернулся из Москвы с желанием открыть частную психотерапевтическую клинику в Уфе — наподобие той, в которой работал в с. Знаменское Одинцовского района Московской области. Здесь, в Уфе, я встретил своего учителя, профессора Рината Гаяновича Валинурова. Четыре года назад он сказал мне: — Глеб, ты с твоим опытом не можешь сидеть на месте. И не пытайся сделать в республике то, что уже сделано до тебя. Ты просто должен работать! И так сложились звезды, что сейчас я являюсь детским психиатром республики. Жизнь опять привела меня к детям! Работаю на детском приеме, потому что здесь я еще что-то могу поправить, если толковая мама внимательно выслушает мои рекомендации и вовремя проведет лечение. Из этих детей, которым вот-вот могут поставить дебильность, мы можем вырастить нормальных людей, которые смогут работать, создавать семьи... — Это очень благородный труд! А что всё-таки помогло вам лично реабилитироваться, встать на ноги, начать трудиться после столь тяжелой инвалидности? — Мои дети! У меня их трое. И я очень их люблю. Старшему — 27, среднему — восемь, а самой младшей, Лизе, в сентябре исполнится три года. Они побуждали меня к работе, к выздоровлению! Ну и, несмотря на инвалидность и костыль, я постоянно пытаюсь сам себе доказывать, что самое сильное — это твои мысли. Если ты позитивный, если за день помог хотя бы пятерым людям, то день прожит не зря. И конечно, появляется отдача, ответная реакция, которая бумерангом вернулась мне от того якутского шамана, пожелавшего удачи и здоровья! И от тех людей, которым я помог в дни трагедии. Их энергия помогает мне и сейчас и будет помогать всегда. И еще я благодарен моим учителям, начиная от отца и мамы. Благодарен Светлане Васильевне Щербаковой, обучившей меня психофармакотерапии, инсулинотерапии. Благодарен и доценту Борису Леонидовичу Урицкому, с которым всегда советуюсь по теории психиатрии и который снабжает меня специальной литературой. Также рекомендуем ознакомиться с воспоминаниями ликвидаторов чернобыльской катастрофы.