Обида и стресс приводит к раку? Интервью с онкологом из Уфы

Онкологию часто связывают со стрессом, тревожностью и депрессивностью. Главный врач клинического онкодиспансера Башкирии Адель Измайлов развеял мифы и предрассудки, а также рассказал UFA1.RU, болеют ли женщины больше мужчин, какой фактор может стать спусковым крючком заболевания и связаны ли обида и стресс с онкологией.

— Адель Альбертович, вопрос, который сейчас многих волнует: не приведет ли возросшее количество стресса у человека к онкологии? Ходит же в народе такая мысль, что непроработанная обида приводит к раковому заболеванию.

— Если бы были публикации, исследования на эту тему, можно было бы ответить. Но мы же специалисты, ориентируемся только на доказательную медицину. Предполагать можно, что это вполне возможно. Но не только онкология так развивается с помощью спусковых факторов, это любое заболевание. Есть стрессовые язвы, вы знаете, теория Селье (организм реагирует на стресс — прим. ред.). Есть сердечно-сосудистая патология. Онкология — это лишь одно из заболеваний, и она не на первом месте. Первое место занимают сердечно-сосудистые заболевания. Бывают инфаркты, инсульты после стресса? Бывают. Расстроился человек, давление поднялось — инсульт. Конечно, так же возможно и развитие любого другого заболевания, и сахарного диабета — это в целом общие механизмы.

— То есть стресс может стать триггером в первую очередь не только для онкологии?

— Самые страшные проблемы у нас — это инфаркты, инсульты, и люди умирают в первую очередь не от онкологии. Государство при этом, надо учитывать, максимальное количество средств вкладывает в сердечно-сосудистые заболевания. И на втором месте по смертности — онкология. Но это в три раза меньше по заболеваемости ССЗ и в два с половиной раза меньше по смертности. Даже онкологические больные, которые стоят на учете с онкологическим диагнозом, — в 57% случаев умирают именно от сердечно-сосудистой патологии. То есть онкобольные умирают от непосредственно онкологии только 43%. Поэтому самое основное — сердечно-сосудистая патология, надо делать упор на это и людям объяснять, как важно измерять давление, проходить диспансеризацию, заниматься спортом, физическая активность необходима — потому что это профилактика прежде всего сердечно-сосудистых заболеваний, ожирения, сахарного диабета.

— А как вообще выживаемость сейчас? Статистически как выживаемость?

— Ну, она не может не улучшаться, если деньги вкладываются, если всё улучшается. Одногодичная выживаемость снизилась, пятилетняя стала больше. Но это закономерно: когда есть ресурсы, когда есть возможность получать соответствующую терапию, делать соответствующие анализы, — конечно, лучше все показатели.

— Бывает, что вылечиваются от онкологии и больше никогда не болеют?

— В онкологии 70% таких. Раньше ситуация была хуже, потому что страдала диагностика и приходили более поздние стадии. А сейчас на первой-второй стадии приходят до 70% — и эти пациенты радикально вылечиваются. То есть они больше к этой проблеме не вернутся. Но это не факт, что завтра не будет другого. Вот пришел с раком простаты, допустим, я его прооперировал — все, он радикально вылечен, рака простаты не будет. Но в возрасте может быть и рак легкого, и рак мочевого пузыря, и рак почки, и рак кишечника — он вообще на втором месте стоит. То есть это не факт, что не будет другого заболевания. Ну, самое страшное — это не раки. Самое страшное, я еще раз говорю, — сердечно-сосудистые больные: их больше и умирают они чаще. Инфаркты, инсульты и так далее могут случиться с человеком. А так первичных больных, которых мы диагностируем, ближе к 70% — это первая-вторая стадия, и мы их полностью излечиваем.

— А первая-вторая стадия — люди уже говорят, что заметили это заболевание, или нет?

— Они не замечают. Оно никак не заметно. Его можно выявить, только если проходишь диспансеризацию. Маркеры редко поднимаются на первой-второй стадии. Где-то есть ПСА, допустим, — это неспецифический маркер, но помогает диагностировать рак простаты. Где-то рак яичка, где-то свои маркеры. Но больше это не маркеры, больше это обследования. Допустим, сдал кал на скрытую кровь, прошел колоноскопию — увидели либо полипы, которые являются предраком, либо рак кишки на ранней стадии. Женщина прошла маммографию — увидели изменения, надо делать биопсию, то есть рак молочной железы на ранней стадии. Диспансеризация помогает. Чем лучше она организована, чем лучше поставлена, тем больше шансов выявить онкологию на ранней стадии.

— А по поводу препаратов, лекарств — всё хватает?

— Ой, с лекарствами вообще проблем нет. Раньше, в 2018 году, у нас был бюджет 250 млн на всю химиотерапию. Сейчас только в диспансере — 4,7 млрд, плюс два с лишним по льготе идут. То есть сейчас, конечно, это просто сказка. Но всегда хочется большего, на самом деле: чем больше имеешь, тем большего хочется. Раньше не было того, что входит в ЖНВЛП, люди не могли банально получить современные препараты. А сейчас они всё это получают.

И сейчас в основном какая проблема? Препарат не зарегистрирован в Российской Федерации. У нас были пациенты, которым нужен препарат, не зарегистрированный в России, — он в Китае, причем там его тоже нигде бесплатно никому не дают, его можно только купить в Китае. И вот эти препараты наши пациенты требуют, чтобы им бесплатно предоставили, через суд, и Минздрав закупает. Казалось бы, если человеку помогает — хорошо бы, но нигде в мире этого нет. Но у нас судебная система всегда стоит за пациента. С другой стороны, если со стороны Минздрава посмотреть: у Минздрава ограниченное количество финансовых ресурсов. И чтобы купить препарат на 20 млн в год, который не зарегистрирован в России, но через суд его кто-то выбил, — еще непонятно, сколько он будет помогать. Может, три месяца поможет, а потом вообще не будет. А его надо закупить — суд дает постановление. То есть эти деньги отнимаются из общего котла, и в итоге страдают детишки, которым нужен инсулин, помпы и так далее. Тут двойное такое: с одной стороны, понимаешь, что вроде бы надо помочь пациенту, а с другой — понимаешь, что денег в общем котле не прибавляется, что эти деньги отнимаются у тех же людей, особенно у детей.

Закупается всё не только для онкологии. Например, есть банальный сахарный диабет: помпы, измерительные приборы — это всё тоже идёт за счёт средств бюджета, за счёт средств, которые поступают в Минздрав, федеральных и республиканских денег, которые выделяет республика, чтобы обеспечить детишек. Это очень сложно, денег всегда будет не хватать. Но то, что произошло за последние 7 лет, — какое сейчас финансирование, конечно, это сказка просто.

— Диспансеризация — она же не идет как обязательная программа, это самодисциплина. Как это работает изнутри, загоняют ли пациентов туда?

— Нет, это то, что люди должны проходить в поликлиниках и за что сейчас, по крайней мере, Минздрав Российской Федерации отчитывается. Наш Минздрав всё это под контроль взял: еженедельные оперативки в среду идут, где показывают, сколько пациентов пришло, сколько выявлено отклонений. Должен же быть какой-то процент отклонений, чтобы это не было формальностью, не просто на бумаге, а реально. Ну, это работа, для этого нужны маммографы, которых раньше не было, — сейчас они закуплены. Эндоскопические аппараты, чтобы ФГДС сделать — все имеется. Колоноскопы нужны, чтобы скрининговую колоноскопию делать. Везде это упирается в материальные ресурсы, нужны обученные люди. Мы этим занимаемся: появляется современное оборудование, мы отправляем людей на обучение в федеральные центры, формируем сначала у себя эту службу, потом по региону — к нам едут из районов, проходят стажировки, мы их обучаем там, где покупается оборудование. Вот так потихоньку развивается вся система.