Как житель Башкирии отбывал срок по обвинению в насилии над 11-летней девочкой

UFA1.RU поговорил с жителем Башкирии, которого следком республики в 2014 году называл виновным в сексуальном насилии над 11-летней девочкой. Его приговорили к 12 годам заключения, мы разыскали его спустя год после освобождения и спросили, почему он так и не признал вину. Его версия событий прежде не освещалась в СМИ, поэтому мы публикуем его рассказ от первого лица, не раскрывая имени и фамилии, а также некоторых деталей, которые могут послужить раскрытию персональных данных девочки, которую признали потерпевшей. Но перед тем, как приступить к чтению, ознакомьтесь с официальным заявлением следователей по поводу его дела. В нем подчеркивается, что подсудимый, несмотря на заявления об обратном, признан виновным, а также указан ряд обстоятельств, значимых для расследования и фигурирующих в его рассказе для UFA1.RU. «В суде установлено, что в сентябре 2013 года [обвиняемый] зарегистрировался в социальной сети „ВКонтакте“ и, представляясь 19-летним „Антоном“, познакомился с ученицами средней школы из Калининского района города Уфы. Разговаривая по телефону, предложил им за деньги оказать ему интимные услуги, девочки отказались, тогда он узнал у них номер телефона их подружки из другой школы. Созвонившись с 11-летней девочкой, встретился с ней после уроков возле школы и, находясь в автомобиле супруги марки „Пежо 408“, совершил с ней насильственные действия сексуального характера. Узнав о случившемся от старшеклассниц, завуч школы обратилась в правоохранительные органы. Будучи доставленным в органы полиции для проверки сообщения, злоумышленник сбежал из здания, попросившись в туалет, но в течение 10 дней был задержан и арестован. Подсудимый не признал вину в совершении преступления. Судом ему назначено 12 лет лишения свободы в исправительной колонии строгого режима с ограничением свободы на 1 год. В возмещение вреда с осужденного взыскано 100 тысяч рублей в пользу потерпевшей». «Пытались убедить, что я насильник» Я просто искал проститутку. Через интернет нашел номер телефона, в объявлениях возраст 18+, созвонился, мне говорят, что девушка будет ждать меня в районе Гастелло в 15:00. У меня там примерно в это же время была встреча с товарищем по работе, я на машине, говорю, пусть [девушка] к ней подходит. Она подошла, села в машину на заднее сиденье, я смотрю — ребенок. Спрашиваю: «Тебе сколько лет-то?» Она говорит: «12». Спрашиваю: «Ты откуда?» Отвечает: «С [поселка почти за чертой города]». Я говорю: «Сейчас по работе дела закончу и тебя до дома довезу». Я переговорил с товарищем и отвез эту девочку в ее район, высадил. Она в школе начала хвастаться, что у нее якобы есть парень, с которым она катается, целуется и так далее. Дошло до директрисы, та вызвала полицию. Через две недели ночью ко мне приехали. Жена говорит: «Кто-то стучится». Выхожу — мужики какие-то, оперативники, говорят, что с машиной, как у меня, в городе случилось смертельное ДТП. Я говорю: «Быть такого не может». Тогда эти модели только выпускать начали, и в Башкирии у меня одного она была. Оперативники спрашивают: «Не могли бы проехать с нами в отделение, чтобы дать объяснение?» Я говорю: «Поехали». Думал, поедем в отделение моего района, а вижу, что едем в город. Они говорят: «Да какая разница?» Я уже понимаю: что-то не то. Когда приехали на место, попытался вырваться. Меня за руки взяли и завели в отделение. Посадили в кабинет и говорят: «Ну что, рассказывай». Я спрашиваю: «Что рассказывать?» Они говорят мне про эту девочку: «Рассказывай, как ее насиловал». Я говорю: «Вы че, офигели, что ли? Я эту курицу домой отвез». Мне говорят: «У нас есть видео с шиномонтажки, возле которой вы встречались». Я говорю: «Мне очень хочется его посмотреть. Давайте посмотрим и еще адвоката вызовем». Два часа они меня пытались убедить, что я насильник. Спрашиваю: «А я вообще задержан?» Говорят, что нет, но не выпускают. Я уже понимаю, что у них 100% цель меня виновным сделать. Прошусь в туалет, меня туда под конвоем ведут. Смотрю — окно открыто. Думаю, лучше ногу сломать, чем тут остаться. Сиганул на улицу и сбежал. Жена моя позвонила в Следственный комитет дежурному, а тот говорит, что если экспертиза покажет, что изнасилования не было, то мне бояться нечего. Экспертиза изнасилования не подтвердила, и жена мне говорит: «Всё, можешь больше не прятаться». Поехал по работе в автосалон, документы надо было подписать, приехал с товарищем. Там меня и задержали, из машины вывалили в лужу, товарища тоже скрутили. Я говорю, что он вообще не при делах, а его самого прошу позвонить адвокату. Закрыли меня в камере с двумя зэками. Таких на тюремном языке «КЗ-шниками» называют, «контрольная закупка» — они выполняют поручения администрации. Я говорю: «Только подойдете ко мне, ручку в глаз воткну». Прошу в пустую камеру пересадить, а мне говорят, что все заняты. Потом меня выводили — весь изолятор пустой. «Умираю, а судья продолжает приговор зачитывать» Сначала уголовное дело квалифицировали по 131-й статье — «Изнасилование». Надо понимать, что эта статья вменяется, когда происходит половой акт. Если развратные действия без полового акта, то это 132-я. Гениталии, допустим, показал, за плечо потрогал. Но показания девочка давала именно по 131-й. Она сказала, что я к ней с переднего сиденья на заднее перелез, раздел и фрикции совершал, а она чувствовала, что я внутри, что ей больно от этого, что она еще головой о дверь стукалась и сознание потеряла. Всё это за девять минут, пока мы в машине были вдвоем, — вместе с дорогой. Товарищ, у которого в тот момент у меня была встреча, видел, что у меня в машине девочка, но сказал, что никаких подробностей не помнит. Я показывал, что у меня машина такой комплектации, что из-за подлокотника с переднего на заднее сиденье даже гимнаст не сможет быстро перелезть. Осень была — одежда теплая, не футболки и платья, легко тоже не снимешь. Я распечатки звонков давал, я по секундам тыкал — никому не интересно это было. Несколько раз экспертизы разные проводили. Психологическая показала, что у ребенка были нарушения на фоне пережитого стресса, но она не врет, а физиологические — что секса не было, целостность девственной плевы не нарушена, синяков и травм никаких нет. Приходит ко мне адвокатша и говорит, что уголовное дело по 131-й закрыто. Утром меня вызывают с вещами на выход. Я остальным в камере говорю: «Давайте, прощайте, видеть вас больше не хочу». Я с приверженцами тюремной жизни общался не очень. Привозят меня к следователю, и тот вместо трех томов дела по 131-й статье достает те же тома, но уже по 132-й — «Насильственные действия сексуального характера». Я говорю: «В смысле? Ничего ж не доказано». Он говорит: «Это по изнасилованию не доказано, а развратные действия есть». Я говорю, что никакие же действия не доказаны, а он мне дает расписаться, что я ознакомлен с новыми материалами. Я и расписываться, говорю, не буду. Уже понимал, что никому мои показания неинтересны, — посадят. Я матери этой девочки говорил: «Ну ладно, посадите вы меня, денег возьмете, черт с ним. А как же ваша дочь? Вы же ей жизнь калечите. Что она потом скажет?» Она говорила: «Что я дочери скажу, то она и скажет». Я детскому омбудсмену писал, просил семью этой девочки проверить, рассмотреть вопрос о лишении родительских прав из-за ненадлежащего воспитания. Я кадастровые планы показывал: они жили в половине бабушкиного дома со страшим братом, мамой и папой на семи или восьми квадратных метрах. Приходил ответ: нормальная семья. Я жалобы писал постоянно, на каждый арест. Задание себе дал — 2–3 заявления раз в неделю написать обязательно, даже на лишение гражданства подавал. Вину я не признавал и не признаю. Я ж покончить с собой хотел дважды, один раз уже на судебном заседании пытался убить себя. Помню, как лежу в зале в конвульсиях, умираю, а судья продолжает приговор зачитывать. «Между молотом и наковальней» Намного человечнее, чем полицейские, проявили себя сотрудники колонии. В первый же день предупредили: «Как ты себя поведешь, такое к тебе отношение и будет». Никакого битья, ничего подобного. Они же много времени проводят с осужденными, общаются с ними, видят, осталось в зэке человеческое или нет. Но есть теневое руководство среди самих осужденных. У них что-то вроде союза с администрацией колонии, они вместе обсуждают проблемы лагеря и способы их решения, согласовывают, какой из зэков на что способен, кого на какие работы можно поставить. У теневого руководства свои представления о правилах жизни и поведения, которые отличаются от законных. В такой ситуации обычный арестант оказывается между молотом и наковальней — почти в прямом смысле, приходится балансировать, чтобы не раздавили. Теневые приговорам суда и бумагам не верят. Проводят собственную проверку — куда более тщательную, как выяснилось, на моем примере. Арестанты очень хорошо умеют разбираться в том, врет человек или не врет. Сначала ведут долгие разговоры, один сначала поговорит, послушает тебя, потом — второй, третий. По нескольку раз задают одни и те же вопросы в разных формах, как будто анкетирование проводят, а потом сопоставляют твои слова и видят, где у тебя нестыковки, новые вопросы задают. Если надо, могут прибегнуть к связям на воле, чтобы те к твоим родственникам обратились, к друзьям, знакомым. Могут с потерпевшей стороной побеседовать, тоже нестыковки найдут. Их наказание серьезнее. Если человеку суд вынес приговор за насилие над ребенком и арестанты убедятся, что так оно и было, то за этим автоматически следует перевод в касту отверженных. Таких называют «обиженными», потому что они в колонии бесправны, их поставят на худшую работу, мыть туалеты, и будут бить периодически от звонка до звонка. Я эти проверки прошел. Администрация колонии трудоустроила меня. Там, если у человека хотя бы больше одной извилины, разговаривать, писать и руками в правильную сторону двигать умеет, то ему доверят ответственную работу, за которую полагаются поблажки и от сотрудников, и от теневого руководства. Я работал заместителем руководителя столовой. С головой ушел в работу. Завел привычку на вопрос «Как дела?» всегда отвечать «Отлично». Это у меня мантра на каждый день была. С семьей и друзьями продолжал общаться, никто не верил, что я сделал то, в чем меня обвинили. Старался узнавать, что происходит за стенами в колонии, чтобы не выпасть из жизни и вернуться к ней нормально. На условно-досрочное освобождение осужденные по моей статье рассчитывать не могут. Я полностью срок отсидел. Только под конец получил дисциплинарное взыскание, причем по формальному поводу — за несоответствие форме одежды. Меня в штрафной изолятор перевели, и, пока я там находился, еще одну дисциплинарку выписали. Можно было бы пытаться оспорить, жалобы писать и даже добиться чего-то, но в колонии, если ты в конфликт с сотрудниками вступаешь, то только хуже себе сделаешь. Я понял, что просто стал частью интриг между администрацией колонии и теневым руководством. Те на меня тоже давить начали: якобы я стучу администрации. Проверяли, угрожали, но я стоял на своем. Потом меня позвали обратно в столовую работать. Нужен ведь там человек, который в документах разбирается, это сложно без опыта. Сказал, что не буду. Мне сказали, что тогда просто невозможную жизнь мне устроят. Я ответил: «Да пофиг, я эти месяцы хоть на одной ноге простою». Тяжелую жизнь мне действительно обеспечили. Я под постоянным давлением находился, обещали доказать, что я стучу, разговорами давить пытались, проверяли всё, из отряда в одиночку меня не выпускали. В библиотеку, в баню меня всегда сопровождал кто-нибудь из других арестантов, кто пользовался доверием у теневого руководства. Остальные осужденные что-то вроде бойкота объявили. Это были крайне тяжелые месяцы. Некоторые арестанты всё равно продолжали со мной общаться, а остальных я даже имена не запоминал. Когда выходил, прямо сказал, что на воле буду рад видеть только двоих-троих, остальные даже не звонят мне пусть. «Я счастлив каждый день» На выходе из колонии меня встречала дочь [от первого брака] с мужем. Я сразу же выбросил одежду, в которой ходил в лагере. Я честно пошел в центр занятости, куда меня отправил ФСИН. Там мне говорят, что есть вакансия водителя. Я говорю, что согласен на любую работу, но у меня, согласно приговору, еще год ограничения свободы, и я не пока не могу покидать пределы своего района. Думал: ну уж как-нибудь год я этот проживу. Вдруг меня вызывают в отделение полиции и сообщают, что установили в отношении меня надзор сроком на девять лет. Говорю: «Я же и так уже на ограничении свободы, нельзя на меня еще и надзор накладывать. Вы хоть дождитесь окончания этого года». Ну вот в этом октябре срок ограничения свободы мой заканчивается, и тут же начнет действовать надзор. В полиции мне сказали, что решение уже принято. Я и жалобы уже писал, но без толку. Меня это беспокоит уже даже больше, чем сам приговор. Я понял, что доказывать свою невиновность бессмысленно, отсидел, вышел и в моем случае ресоциализация прошла успешно. Но это потому что я нашел способ заработка — на удаленке консультирую по тендерам и автозакупкам, которыми занимался раньше. Денег хватает на себя и детям помогать. Вот, думаю, как бы классно было съездить во Вьетнам или хотя бы Хургаду, а нельзя — и я расстраиваюсь. А ведь далеко не все смогут вообще нормально освоиться. Им в такой ситуации как найти себе достойную работу и вернуться к нормальной жизни? Но в целом на воле я до сих пор радуюсь каждый день. Просто в магазин захожу и счастлив от того, что можно всё посмотреть, купить. Все родственники и друзья продолжают со мной общаться. Один племянник со мной только не общается, он причин не озвучивал, и я ему тоже не навязываюсь. Каких-то опасений из-за того, что кто-то повесил на меня клеймо педофила, у меня нет. Есть многолетний опыт общения с такими неадекватами, что любому смогу объяснить всё о себе. Остальные родственники прекрасно ко мне относятся. Они все меня очень сильно поддержали, и я благодарен им за это. Со старшей дочерью у нас прекрасные отношения, с внуком. Когда меня сажали, она подписи в мою защиту хотела собирать. Я ей всегда говорю: «Ты у меня самая лучшая дочь». И сын у меня — тоже лучший, но ситуация с ним сложнее. Он маленький был, когда меня посадили, и почти не знает меня. Мы с его мамой в [второй женой] разошлись, когда стало ясно, что меня посадят, и она, видимо, не говорила сыну, что я сидел и за что. Я пока тоже с ним это не обсуждал, но сказал, что он может говорить со мной о чем угодно. Это всё очень непросто. О судьбе той девочки я не узнавал. Ей сейчас 23 года уже, жизнь у нее только начинает складываться. Не то чтобы меня это совсем не волновало, просто мне мои нервы дороже. Искать правду можно, но бесполезно. У меня же тоже жизнь-то вот сейчас идет. Еще раз отмечаем, что в материале вместе с заключением следствия приведена версия событий лишь одной стороны. Если вторая захочет сообщить СМИ свою, то может обратиться в редакцию UFA1.RU, и мы опубликуем её рассказ тоже. Читайте также историю уфимца, которого признали виновным в изнасиловании падчерицы, хотя та, по словам матери, позже признавалась, что оговорила мужчину. Ранее мы также рассказывали о жителе Белорецка, который надругался над падчерицей и убил ее, а потом почти месяц водил за нос весь город.