«Даже дровосеков в лесу не боятся». Почему медведей в СССР было мало, а сейчас много

Жительница Башкирии побывала в одной из деревень Гафурийского района и послушала застольные разговоры деревенских бабушек и дедушек. Как изменилась жизнь на селе за последние 20 лет и изменилась ли, далее об этом — от первого лица.

Погода — последний осенний мороз, свежесть, холод. Листья на деревьях стали красными, леса и сады — словно слоеные. На улице — мертвецкая тишь, спокойствие. Затишье перед зимой.

Мы с сыном поехали проведать пожилую родственницу. Заехали в село, окруженное горами и лесом. Чувствуется тревожный вайб. Сын сказал сразу:

— Как-то уныло тут. Мам, ты бы хотела тут жить?

— Нет, конечно, зачем мне.

Смотрим по сторонам — а ведь живут люди. Добротный асфальт, проведен интернет, супермаркет в центре, на станции — почта. У людей — хозпостройки, бани, гаражи. По улице идет газовая труба. Всё есть. А все равно уныло.

Заходим в ничем не примечательный беленый дом из сруба с кирпичной пристройкой. Бабушка встречает нас в сенях.

— Ну что, заходите. Садитесь за стол.

Стол накрыт по-королевски, словно вот-вот Новый год. Но нет, это поминки, собрались дальние родственники и знакомые усопшей бабули.

По правую руку — русская печь.

— Знаешь, что это такое? — спрашиваю сына. Кивает отрицательно.

Рассказываю, что это для того, чтобы печь вкусный хлеб. Но оказывается, и я не все знаю.

— Печь топит весь дом. Подкидываем дрова в створку. Трубы с водой идут вдоль всего периметра дома, — поясняет наша бабуля. — Газ мы не подключаем, это дорого. Топим дровами. Да если посмотрите, на улице труба, но мало кто подключился.

Тем временем зажигаем свечу — так надо. Усопшая ест через нас сейчас, поэтому обязательно надо отведать суп, кашу, кутью, блины, студень из киселя. На столе, конечно, полное изобилие.

Бабушка разливает компот. Гости попеременно рассаживаются вокруг стола. Начинаются разговоры пожилых людей, в которых как сквозь лупу видна наша эпоха.

— Володь, ты чего компот не пьешь? У тебя три бокала, ты ни один не выпил, — сокрушается бабуля, глядя на дедулю.

Володя смотрит на нее ясными голубыми глазами. Глаза дедушки в этот момент как у ребенка: полная беспомощность.

Телевизор бормочет в углу. Никто его не смотрит. Кто-то просит выключить. Кто-то не слышит. Ребенок лазит под стол. Телефон светился в чьих-то руках.

— Раньше мы в телефонах не сидели, а сейчас и дети, и мамы их — все в телефонах сидят. Посмотри на себя, Володька (это второй Володя под столом, внучок), — говорит другая пожилая бабушка подростку, который сидел в углу. — Ты себя бы в порядок привел, вот почему так раскабанел. Спортом заниматься надо, а не сидеть светить в лицо себе экран.

Мальчик молчит, а потом осторожно выходит из-за стола и прячется за шкафами, в телефон.

— Не ругайте внуков за телефон, — вторит другая бабуля. — Они как улетят, так и не увидите их больше же. Пусть хоть с телефонами, но приезжают.

Но тут всех отвлекают медведи — а точнее, разговоры о них. Внезапно бабуля, которая «докопалась» до Володьки и его телефона, начала вспоминать историю из новостей.

— Знаете, недавно по телевизору показали — труп из могилы вытащил медведь и съел. А ведь им как раз разложившийся нужен. Они вот по кладбищам и пошли. Им ведь свежее не надо, — говорит самая бойкая бабуля прямо за трапезой. — Недавно мне сын говорит: мама, в лес не ходи, никуда твои грибы не денутся. А он сам тракторист, приехал траву косить, а там медведь. Говорит, только сел поесть после работы, смотрит — черное что-то. Он не испугался. Когда медведь ушел, пошел туда и сфотографировал — вот такую лапищу-след. Обратно он поехал на тракторе своем. Что я хочу сказать: раньше в СССР порядок был. А сейчас пишут — численность медведей так выросла, что уже деньги платят большие, чтобы их убивали. Нет порядка. Бардак один.

Дедушка, который сидит рядом, — у него нет пальцев, давно ампутированы, — подключается к разговору. Потому что он внезапно понял, что это за бардак:

— Все потому, что зверь чувствует хозяина. Раньше мы ходили на лесоповал, так шум пилы зверь слышал и бежал от нас. — Он должен чувствовать, кто главный. Раньше медведь понимал, что человек — царь природы. Заходили мы в лес, они от нас сами бежали, они уже знали хозяина в лесу. Они человека не трогали, а человек их не трогал. Была такая устная договоренность друг с другом. В году 77-м мы на своих делянках, когда лес рубили, был случай: медведь подошел, посмотрел, встал на две лапы, а потом спокойно ушел. Никогда на нас не нападали.

— А сейчас нашим лесникам даже делянки не дают, потому что медведи не боятся уже шума пилы, подходят. Это раньше они звук пилы боялись, — подтверждает мужчина, чуть помоложе.

После медведей разговор пошел дальше — про грибы. Про то, как теперь страшно. Бойкая бабуля, которой сын запретил ходить в лес, как оказалось, все равно туда пошла.

— Я вот грибы вижу на пнях, я и пошла и пошла. Идем-идем дальше — глубже в лес. И главное, подруга говорит: не ходи далеко, не выйдем. А я боюсь, но иду. Подруга мне говорит: туда выходим. Я говорю: нет, туда. Начинаем спорить. А куда выходить — не знаем. Выходим, как она сказала, к дороге. Вспомнили, что сын настаивал не рисковать. А мне все равно — мне же главное зайти. Как это мы без добычи вернемся. Свежие грибы все равно у меня собрались. Немножко замариновала, немножко заморозила. У меня еще прошлогодние есть, но запас надо иметь. Вдруг голод.

За столом рассмеялись на фразу «вдруг голодные времена». Вот это «вдруг» — оно не про грибы. Про то, что было, и может быть. Кто пережил — тот знает: запас не жадность, это историческая память.

Потом разговор перешёл на дедушку. Точнее, на его пятку.

— Пятка у него не заживает, — рассказывает та же бойкая бабуля, показывая на дедушку. Видно, что она и только она опекает его всю жизнь. Она даже говорит о нем «мы». — Нет, никак не заживает. То пролежни, то после реанимации — а двигаемся-то мало. Говорят, нужно в ожоговый ехать, они должны нарастить кожу. Но мы не можем, не дает врач добро. Сфотографировали рану, отправили ему уже три раза — нам говорят: нет, не готова. Не готова пятка к операции. Потому что она воспаленная еще.

Есть вариант — поехать в частную клинику.

— Сейчас вот нам хирург дал уфимского какого-то профессора. Частная клиника у него. Там они, говорят, берут кожу от бедра и пересадку делают. И берут не просто кожу, а берут кожу с мясом. И вот так заживляется. Ну, говорят, очень хорошо делает. Вот это надо будет нам, надо бы.

Чтобы сделать МРТ, посмотреть кость ноги, надо ехать в Уфу, а это такси — 5 тысяч рублей.

— А автобусов нет у нас, не ходят. Вот с Толбазов надо стоять на трассе, и если стерлитамакский не заполнен, он остановится. А если полный, то проедет мимо. Ни на чем не поедешь. Вот так и живем, раньше хоть маршрутки ходили, а сейчас нет ничего.

Много мы наслушались: и про то, что копка могил сейчас 500 рублей на человека, и что следили за детьми раньше меньше. Например, раньше детей роняли с кроватей, они бегали сами по себе и могли вонзить в ногу иглу до самой ступни. А сейчас детей смотреть стало сложнее, надо ежеминутно их контролировать и мамы перестали ронять детей. Много что поменялось. Но в целом, как сажали раньше кабачки и тыквы в огородах, это осталось неизменным.

— Мы картошку очень любим, как без нее. Усопшая тоже картошку любила, — смеются старики. А мы понимаем, они намекают, что любить картошку приходилось, ведь другой еды-то не было.

К ночи все разошлись. Телевизор наконец выключили. Бабушка посмотрела в окно. Там было темно и тихо. Ни медведей, ни машин, ни грибов. Только снег. Или дождь. Или ничего. Темнота.

Мы тоже уехали. Бабушка вышла на крыльцо. Не обняла. Сказала:

— Ну чё, приезжай ещё.

Приезжать, конечно, не хотелось. Вот почему провинция вызывает такое гнетущее впечатление. Не ужас и не умиление. Просто жизнь. После таких разговоров бабушек за столом очень грустно. Понимаешь, а какая старость нас ждет? Если мы даже их защитить не можем: ни от медведей, ни автобус им организовать с деревни, чтобы они по врачам ездили.

Ранее мы писали, медвежья карта — 2026. В Башкирии — 2 733 медведя. Не ваш ли район самый опасный?