«Он не знает, как обрести голос»: клинический психолог — о стрельбе в уфимской гимназии

Медицинский психолог высшей категории, доктор биологических наук Регина Халфина рассказала, как заметить признаки нестабильности в своем ребенке и как с ним общаться. Напомним, 3 февраля в Уфе произошёл инцидент в гимназии № 16, где девятиклассник пришел на урок с пластиковым пневматическим пистолетом, выстрелил в нескольких учеников и учителя и взорвал петарду.

Сверстники нападавшего рассказали, что у него не сложились отношения с учителем. По словам родителей учеников, мальчик выкладывал в соцсетях посты, где признавался в ненависти к педагогу. Но что действительно происходит в головах таких детей?

— Часто в манифестах подростков, прибегающих к вооружённым нападениям, прослеживается история о «герое», который мстит за унижения, или «жертве системы». Как формируется эта личность?

— Этот процесс часто формируется на стыке личной травмы и культурного контекста. Подросток, переживающий длительную травлю, отвержение или чувство несправедливости, ищет объяснения своему страданию и форму для выражения боли. Популярная культура (кино, игры, интернет-субкультуры) может предоставить готовые, хотя и искаженные, нарративы: образ одинокого героя, борющегося с системой, или мстителя, восстанавливающего справедливость силой. Важно понимать, что сами по себе игры или фильмы не являются причиной. Они становятся опасными, когда психика подростка уже травмирована, а реальные каналы для выражения боли, поиска поддержки и восстановления самоценности заблокированы. Он не видит другого способа обрести «значимость» и «голос», кроме как через этот искаженный, насильственный сценарий.

— Многие стрелки перед атакой описывали долгий период одиночества или травли. Как происходит сам переход — от состояния «мне больно и я страдаю» к состоянию «я вас всех уничтожу»?

— Этот переход — не внезапный скачок, а медленное «закипание». Длительная психологическая pain (боль — Прим. ред.), особенно сочетающаяся с унижением и безысходностью, приводит к эмоциональной «анестезии» и дегуманизации — как себя («я уже ничего не чувствую»), так и других («они — просто часть системы, причиняющей мне боль»). Подросток перестает видеть в окружающих живых людей с их мирами. В какой-то момент накопленная ярость и отчаяние кристаллизуются в идею мести как единственного способа завершить эту боль и доказать свое существование. Это не переход к силе, а переход к отчаянному, разрушительному акту, когда внутренняя боль становится настолько невыносимой, что ее можно «вынести» наружу только через взрыв.

— Да, действительно, подобные инциденты — это не спонтанная драка, а тщательно спланированное явление. Что происходит с подростком в это время затишья?

— Это ключевой аспект. Такая тщательная подготовка и театральность говорят о глубокой потребности быть увиденным и услышанным. Для подростка, годами чувствовавшего себя невидимкой, этот акт становится ужасающим, последним и единственным способом заявить: «Я был здесь. Моя боль была реальна. Теперь вы ее увидите». Это попытка превратиться из жертвы обстоятельств в автора собственного, пусть и кошмарного, сценария. Психология видит в этом трагическую замену созидательного самовыражения (творчество, спорт, достижения) на разрушительное, потому что все другие пути к признанию казались заблокированными.

— Что становится спусковым крючком к действиям?

— В момент острой потери (разрыв отношений, публичное унижение, смерть близкого) рушатся последние опоры. Внутренние защиты (рационализация, надежда, связь с кем-то) перестают работать. Подросток ощущает себя в психологическом вакууме. Работающие методы помощи в этот момент — например, присутствие, а не советы. Не говорить «все пройдет», а быть рядом, дать понять, что его чувства имеют право на существование: «Я вижу, как тебе больно. Я с тобой». Важно снять табу с боли. Создавать условия, где можно говорить о стыде, ненависти, отчаянии без немедленного осуждения или паники. Информация о кризисных линиях доверия (телефон, чат) должна быть абсолютно доступной и анонимной.

Заметить этот момент можно по резким изменениям: раздача ценных вещей, прямые или завуалированные угрозы в соцсетях, полный уход в себя после острого эпизода, цитаты о прощании. Это не «привлечение внимания», а последние сигналы бедствия.

— Психологи часто называют подобные акты нападения «разновидностью суицида». Что вы об этом думаете?

— С этой точкой зрения можно согласиться с важной оговоркой. Часто это расширенный суицид, где собственное уничтожение сочетается с уничтожением символов причиненной боли (школа, одноклассники, система). Акт направлен не только на других, но и на полное стирание своего прежнего «униженного» «Я». Это не крик о помощи, а акт окончательного отчаяния, когда жизнь и боль стали неразличимы, и единственным выходом видится тотальное разрушение и того, и другого. Однако важно избегать упрощений — каждый случай уникален.

— Согласно данным, в 81% случаев о планах вооружённого нападения знали и другие. Однако часто не хотят «ябедничать». Как с этим быть?

— Нужно трансформировать понятие «ябедничества» в понятие «заботы о безопасности» и «ответственности». Говорить на эту тему прямо и без осуждения. Объяснять, что предательство — это оставить друга в беде, когда он явно собирается причинить вред себе или другим. А сообщить взрослому — это попытка спасти его и окружающих. Создавать гарантированные каналы связи, которым подростки доверяют. Это может быть не только школьный психолог, но и внешний, анонимный чат-бот или телефон.

— Как изменить часто «формальную» систему психологического тестирования в школах, чтобы выявлять подростков с ментальными проблемами?

— Формальность возникает там, где нет доверия и последующих действий. Тестирование — не ловушка, а начало разговора. Важно объяснять подросткам цель: не наказать, а помочь. Важно сместить акцент с «выявления проблем» на «изучение климата и благополучия». Спрашивать не только о симптомах, но и о чувстве безопасности, связи с одноклассниками, наличии взрослого, которому можно доверять. После анонимного тестирования должны следовать групповые и индивидуальные беседы с психологом, который умеет создавать доверительную атмосферу.

— Слушайте их без немедленных решений. Ваша задача — сначала понять, а не исправить. Фраза «расскажи, как ты это видишь» ценнее, чем «ты должен поступить так».

— Уважайте мир подростка. Интересуйтесь его играми, музыкой, контентом не с позиции критики («во что это ты играешь?»), а с позиции любопытства («что тебе в этом нравится?»).

— Давайте подростку понять, что можно злиться, грустить, завидовать, и это не делает его плохим. «Да, это действительно обидно, я понимаю, почему ты злишься».

— Обращайте внимание не только на слова, но и на изменения: в режиме сна и питания, в круге общения, в потере интереса к тому, что радовало.

— Говорите о своих чувствах и трудностях. Это не слабость, а модель здорового обращения с эмоциями. Например, можно признаться: «Знаешь, у меня сегодня был сложный день, я устала».

— Самое главное: ваши стабильные, необусловленные успехами, любовь и принятие — это фундаментальная защита. Подросток должен знать, что есть место, где его примут любым, и это место — дом и ваше сердце.

О том, что произошло в обычной уфимской школе, читайте здесь. Мы узнали у родителей, как они отреагировали на ситуацию. Глава Лиги Безопасного Интернета Екатерина Мизулина жестко прокомментировала случай в уфимской школе, связав его с усилившимся внешним воздействием.