«Мама, я что, убила дочь?»: под Уфой в элитном поселке у семьи изъяли младенца после смерти другой новорожденной

В начале 2026 года под Уфой разгорелся скандал: из элитного коттеджа сотрудники органов опеки изъяли новорожденного мальчика. Семья, в которой трагически погиб еще один младенец, называет случившееся «похищением» и требует вернуть ребенка. Однако в опеке настаивают на правомерности своих действий, заявляя, что жизни малыша угрожала опасность. Корреспондент UFA1.RU побывал в злополучном доме и разбирался в обстоятельствах произошедшего.

Элитный поселок N. находится всего в десяти минутах езды от Уфы. В большом кирпичном коттедже с дорогим ремонтом и множеством комнат живет семейство Хуснутдиновых. Теплые полы, модные цвета стен, белые двери — чувствуется достаток.

Однако атмосфера внутри дома гнетущая. Возникает странное ощущение, будто попадаешь в фильм ужасов, где тебя встречают растерянные и испуганные герои. На пороге — взволнованная Лейла и ее гражданский муж, 42-летний Святослав. Рядом — мать Лейлы, Альфия, и брат Ефим. У Ефима проблемы с речью, он с трудом формулирует мысли, от него будто исходит незримая угроза.

— Никаких законных оснований забирать моего сына Ярослава не было, — с ходу заявляет Святослав, отец изъятого малыша. Он торопливо перебирает кипу документов, его лицо выражает тревогу. — Знаете, его просто похитили. Сейчас он в доме малютки.

Причину изъятия родственники связывают с убийством, которое произошло в этом же доме тремя днями ранее. Старшая сестра Лейлы — Катя — сейчас находится в СИЗО по подозрению в удушении своей новорожденной дочери.

Дело в том, что две сестры забеременели почти одновременно: 25-летняя Лейла родила мальчика, а 29-летняя Катя — дочку.

— Да, моя родная сестра обвиняется в убийстве своего ребенка, — признает Лейла. — Но я своего убивать не собиралась.

Комната Кати справа от входа пустует. Полуторамесячная Аэлита умерла здесь. Розовые стены, диван, детская кроватка с мягкими бортиками — у стены всё еще стоят пакеты с подгузниками. Сюда никого не пускают: не прошло и сорока дней.

Лейла вспоминает ту роковую ночь:

— Аэлите было всего полтора месяца. Ночью я узнала, что ребенку плохо. На шее был красный след. Когда мы прибежали, девочка еще дышала, хотя уже и посинела. Я сделала ей искусственное дыхание, пыталась помочь. Скорая ехала час…

Родственники не защищают Катю, но и не обвиняют прямо. Она казалась им заботливой матерью:

— Подходила ко мне, спрашивала, как кормить, просила советы, — вспоминает Лейла.

Но обмолвки звучат глухо:

— У нее была депрессия, ей тяжело давалось материнство.

— Могла встряхнуть… Может, тащила за лямки… Да, такое бывало.

— Мы не знаем, почему так вышло. Но мы не верим, что она могла убить. В документах ведь написано: «род смерти не установлен».

В одной из справок действительно указано: «причина смерти не установлена».

Из разговоров с трудом складывается портрет Кати. Девушка нигде не работала, пособия не получала, перебивалась случайными подработками — мыла полы в местных супермаркетах. Отец ребенка отказался от отцовства еще во время беременности. Кто он — точно никто не знает. Катя была скрытной. Саму беременность она тоже до последнего скрывала.

— Она не знала, что беременна, — объясняет мать семейства, Альфия. — Доносила до семи месяцев и родила. У нас в семье такой организм. Устроиться на работу не смогла: «Не было вакансий, всё занято».

Женщина скорее оправдывает дочь:

— Катя вообще была тихоней. Я так думаю, врачи ее напугали, подозревали у ребенка порок сердца. Это ее шокировало. У нее депрессия из-за этого была. А что, я беременная ходила, тоже нервная вся была! Мне ее тоже жалко. Пришла она ко мне ночью: «Мама, что с моей дочкой? Я что, ее убила?» Какая бы ни была, а она ведь тоже моя дочь…

После смерти Аэлиты Катю забрали в СИЗО.

— Фельдшер ее спросила, как всё было. Она не отпиралась. Но я думаю, на нее надавили, она ведь сама не понимала, что происходит, — вспоминает Альфия.

А на третий день после трагедии в коттедж нагрянули сотрудники опеки в сопровождении полиции. Цель визита — изъятие новорожденного сына Лейлы.

— Это было в день похорон, — продолжает вспоминать бабушка. — Мне звонит дочь и плачет: «У меня Ярика украли».

По словам отца семейства Святослава, акта об изъятии якобы им не предоставили. Взамен показали какое-то ходатайство, связанное с уголовным делом Кати. Родственники настаивают: это не законное изъятие, а произвол.

Как рассказали корреспонденту UFA1.RU представители органов опеки, в 2026 году было проведено два принудительных изъятия детей из семей, где их жизни угрожала опасность.

— Под опасностью, грозящей ребенку, подразумевается в том числе непредоставление малолетнему должного ухода, включая питание, оставление его без присмотра на длительное время, — прокомментировали в ведомстве.

Но Ярик — не единственный ребенок Лейлы. Старшие дети, восьмилетний Алмаз и двухлетний Амир, уже год живут в приемной семье — органы опеки изъяли их еще в декабре 2024-го, а весь 2025 год судились, чтобы лишить мать родительских прав. Это — та самая статистика, в которую попали Хуснутдиновы.

Святослав ездил познакомиться с приемными родителями его пасынков и остался недоволен:

— У них нет условий. Живут в СНТ, дороги нормальной нет. Приемная мать — учитель, старшего сына отдала в первый класс повторно, хотя он должен был пойти еще в прошлом году.

В документах, которые нам удалось изучить, картина складывается еще более интересная. Центр «Семья» характеризует приемных родителей положительно.

В актах указано: «Старший ребенок выглядит опрятно, ухоженно, активен. Приемные родители для него авторитетны. Младший проявляет активность, любознательный, ползает». Живут дети в деревянном доме площадью 110 квадратных метров, условия соответствуют норме.

Изучив бумаги, которые семья предоставила редакции, мы обнаружили детали, проливающие свет на позицию опеки. Согласно медицинским справкам, Лейла наблюдается у психиатра с 2009 года. Диагноз: «Легкое когнитивное расстройство на резидуально-органическом фоне с эмоционально-волевой неустойчивостью». Такой же диагноз, по словам родственников, был у сестры.

В актах органов опеки, составленных еще до последних событий, ситуация описывается как неблагополучная. В документах указано, что Лейла «рекомендации специалистов не выполняет, в доступ в жилое помещение отказывает». В акте от сентября 2024 года зафиксировано, что во время посещения Лейла находилась с детьми в состоянии алкогольного опьянения. Санитарное состояние дома описано как неудовлетворительное: грязные обои, неприятный запах, на подоконниках и у входа — пепельницы с окурками.

Кроме того, у Лейлы была задолженность по алиментам на старших детей в размере 43 тысяч рублей. Но по словам Святослава, он их оплатил, так как работает программистом, и, мол, достаточно обеспечен. При этом во время разговора от него разило перегаром.

Мы осмотрели дом. Коттедж сложно назвать притоном: в холодильнике полно еды, бутылок со спиртным не видно. Детская комната оборудована на приемлемом уровне: три кровати, люлька, этажерка с вещами — всё аккуратно разложено по полкам. Перед окном сиротливо висит чистый детский боди на плечиках.

Судя по документам, интерес к Ярику опека стала проявлять именно с 25 января. Тогда Лейлу с ребенком сразу забрали в ресурсный центр «Семья», где за матерью неустанно велось наблюдение. «Мать осуществляла ненадлежащий уход за ребенком, а 27 января самостоятельно покинула центр», — говорится в документе опеки.

Но уже 26 января в опеку поступило обращение от полиции «о рассмотрении вопроса об определении малолетнего в специализированное учреждение». Причина — мать не допускала в дом к ребенку ни участкового педиатра, ни других врачей для осмотра.

«30 января несовершеннолетний был устроен в специализированное учреждение», — говорится в документе.

История с изъятием Ярослава — не единичный случай, а часть большой статистики. Только за 2025 год через социальные приюты Башкортостана прошли 2178 детей. Это целая школа малышей, которых по тем или иным причинам забрали из семей.

Кого забирают чаще всего?

Статистика делит изъятых детей на два лагеря:

• 42,6% — дети из семей в социально опасном положении (СОП). Там, где пьют, бьют или забывают кормить. Половину из них (46%) забирают прямо из дома инспекторы по делам несовершеннолетних — как в случае с погибшей Аэлитой, если бы угроза была замечена раньше;

• 48,5% — дети в трудной жизненной ситуации. Это когда родители живы и любят, но попали в кризис: госпитализация, потеря жилья, нищета.

Им там лучше? И почему некоторых возвращают? Судя по цифрам, приют для многих — не приговор, а перевалочный пункт.

В 2025 году 1481 ребенок (а это 81% от поступивших) был возвращен в кровные семьи. Людей не бросают на произвол судьбы: 24 семьи получили поддержку специалистов, пока их дети были в приюте, а после возвращения помощь продолжили получать еще 98 семей.

Однако есть и тревожный звонок: по сравнению с 2024 годом возвращать домой стали на 18% реже. Цифры падают не потому, что приюты стали лучше, а потому, что семьи, у которых забирают детей, всё реже удается «вытащить» из кризиса.

Для Ярослава это значит, что у него есть шанс вернуться, но статистика показывает: если суд увидит совокупность факторов (диагноз матери, изъятие старших детей, убийство в доме), приют может стать для него не временным убежищем, а постоянным домом.

Адвокат Роман Петров отмечает, судебная практика в последнее время меняется, и не в пользу матерей. Суды перестали безоговорочно им доверять:

— Раньше суды исходили из принципа «ребенку лучше с матерью». Сейчас подход стал жестче. И это не всегда идет во благо семье. Совсем незаконные изъятия встречаются редко. Чаще мы даже говорим не о злом умысле сотрудников, а о превышении полномочий или формальном подходе, на которые можно подать жалобу.

В случае с Хуснутдиновыми, по мнению юриста, у Лейлы есть ряд отягчающих факторов: наличие психиатрического диагноза, уже изъятые ранее дети (решение, которое она не смогла оспорить), а также совместное проживание с сестрой, обвиняемой в убийстве новорожденного. Это очевидный триггер для опеки.

— Скорее всего, органы опеки посчитали обстановку в доме небезопасной, и дело не только в сестре, но и в общей атмосфере, — резюмирует Петров.

В целом же окончательный вердикт выносит суд, и шанс вернуть ребенка всегда остается.

— Действия опеки в любом случае должны быть строго задокументированы. При изъятии родителю обязаны вручить постановление главы администрации района о немедленном отобрании ребенка. Если документ не дали — это процессуальное нарушение, которое можно обжаловать. Обжаловать изъятие можно в районном суде в порядке административного судопроизводства (КАС). Срок подачи — 10 дней с момента, когда человек узнал о нарушении. Если срок пропущен по уважительной причине, суд его восстановит. Также можно писать жалобу в прокуратуру и вышестоящие органы опеки, но суд — механизм наиболее эффективный.

В делах по изъятиям обязательно участие юриста. Бесплатную консультацию можно получить в Башкирской республиканской коллегии адвокатов или территориальных отделениях.